Поиск

 
 
  
  
  
  
  
  
  
  
  


07.05.2015 О чем говорить детям

С тех пор как я стала взрослой, утро 9 мая проходит для меня всегда приблизительно по одному и тому же сценарию. Я просыпаюсь рано и, пока не встанут домашние, успеваю  посмотреть многое: “А зори здесь тихие”, и “Белорусский вокзал”,  и “Двадцать дней без войны”. Собственно, список может быть разным, но результат всегда один. К моменту появления моей дочери-подростка на кухне я успеваю изрядно нареветься. Глядя на мои красные глаза и слушая рев пролетающих самолетов (мы как раз живем в фарватере их подлета на парад), она недоуменно переводит глаза с экрана телевизора, где уже по Красной площади идут танки, на мое мокрое лицо и обратно на танки. Она не понимает, почему я буквально рыдаю и, пока ко мне не возвращается способность членораздельно говорить, честно вслушивается в то, как всякие ведущие-журналисты, политики и чиновники в промежутках между трансляцией парада произносят разные поздравительные слова о великой победе над фашизмом, о подвиге нашего народа. В этот момент я слушаю их слова как бы ее ушами и смотрю на них как бы ее глазами и понимаю, что они ей совершенно ни о чем не говорят и уж тем более ничего не объясняют о причине моего плача. От их слов нельзя ни зарыдать, ни засмеяться, они лишены настоящих чувств и похожи на какие-то заученные мантры. Как и моя дочь, я чувствую, что они неискренни и звучат скрежещущим диссонансом с тем, что у меня внутри и над чем я плакала все утро.

Когда все заканчивается, я решаюсь говорить. Начинаю с нападения. Я говорю: “Но неужели ты сама ничего не чувствуешь?” “А что я должна чувствовать? - спокойно парирует она. - Я знаю, что это день победы в Великой Отечественной Войне. Нам и в школе говорят, - тут ее голос становится мягче и увещевательнее. - Я уважаю и ценю, что они тогда сделали, и понимаю, что нас могло бы не быть. Было страшно, трудно, но это было давно. И твой дедушка там воевал, но я его даже никогда не видела. Теперь мы по школьному обмену ездим в Германию, а они к нам. Они же больше не враги... Но чего плакать-то?” Я  было открыла рот, но слова, которые приходили мне в голову, чтобы ответить ей, были все сплошь те самые мантры, которые говорили с экрана телевизора и от которых меня саму только что коробило. И хотя я пыталась отбиться от совсем заезженных штампов, все равно получалось только про то, как народ собрался и победил врага, про героически погибших за свою Родину мальчиках и девочках, практически таких же как она. Но это все равно были какие-то не те слова. Я чувствовала, что они не связывали для нее каких-то важных сущностей и не доходили до сердца. Оказывается, у слов тоже есть срок годности, особенно у высоких слов. И если их используют слишком часто и бессмысленно (а у нас всех в крови лицемерное наследие конца советских времен, когда в рамках патриотического воспитания слишком многие говорили выхолощенные пустые слова, не веря в них и ничего не вкладывая), то они выцветают, обесцениваются, перестают иметь смысл.

В самом деле, могу ли я себе такими словами, которые будут понятны и моей дочери, объяснить, о чем я плачу? Ведь мой дедушка, который, по правде говоря, меня практически вырастил, почти никогда не говорил со мной о войне. Он рассказывал о многом, а про войну, когда я уж очень приставала, говорил всегда одну и ту же фразу: “Как вспомнишь, так сердце болит”. Как учился и голодал на ускоренных танковых курсах в Горьком рассказывал, а о том, как и сколько раз потом горел в танке - никогда. Обрывками, так, к слову о другом иногда что-то прорывалось. Когда шли по страшно скользкой грязи и я все время падала, а он ни разу не подскользнулся, он учил меня, что надо просто тверже ставить ногу и добавлял, что научился так ходить, когда они пешком шли до фронта по 70 километров много дней к ряду. Или еще как спали в снегу по двое в ямке, спина к спине, подложив под себя нарубленный ельник. Я знала, что война живет в нем, но она никогда не выплескивалась на меня, не травмировала и не подавляла. Я знаю, что он был одним из тех немногих, кто чудом не погиб подо Ржевом. Мы с ним пели Катюшу и Землянку (к слову, ведь Землянка нравится и моей дочери, когда мы поем ее под гитару). Ну и что еще? Он никогда не говорил ничего о геройстве, не носил орденов, он был такой будничный, скромный, непартийный и  аполитичный, буквально антипафосный, совсем не для пьедесталов, всегда с радостью готовый косить, копать картошку, пилить дрова, работать в ночную смену, если днем надо сидеть со мной. Любил читать Есенина, зимними вечерами писал стихи (и, к моему большому удовольствию, некоторые посвящал мне).  До сих пор это, наверное, один из самых важных людей в моей жизни. Но какое отношение это имеет к войне? И немцы нам, к счастью, действительно больше не враги и, надеюсь, никогда не будут. Да, собственно и тогда дело же было не в немцах. Сила, их захватившая, была совершенно очевидно сверхнациональной. Недаром, известный британский историк Эрик Хобсбаум квалифицировал Вторую Мировую Войну не как войну между различными нациями, а как мировую гражданскую войну, где противостояние даже внутри некоторых стран происходило между силами, подавшимися нацизму и противостоявшими ему. Дело было не в немцах как таковых, но в страшной воронке нового мирового порядка, проглатывавшей целые страны и народы.

Феномен нашего народа и нашей страны, какая бы она тогда не была и кем бы не управлялась, состоял, по-видимому,  в том, что когда пробил последний час, то мы смогли отбросить все мелкое, чем жили до этого, и противостоять этой воронке и, в конечном счете, не дать увлечь туда и всех остальных. Чувствовала ли я это совершенное чудо в жизни такого незаметного человека, как мой дедушка? Наверное, от пережитого и пройденного в нем было такое огромное внутреннее пространство, которое давало ему возможность, будучи маленьким, обнимать весь мир. А вместе с ним и мне.
И каждый год 9 мая плачу-то я вовсе не от жалости к нему, выжившему или всем другим погибшим, как эти девочки, почти ровесницы моей дочери в “А зори здесь тихие”. Плачу я от переживаемого каждый год заново некоего вида катарсиса, ощущения моей собственной сопричастности событиям тех далеких лет, которые происходят для меня здесь и сейчас. Буквально, как древние греки, я ощущаю себя в них, а их в себе. Времени, как известно, нет, если есть вечные сущности. А вечная сущность этой войны, наверное, в том, что она выкристаллизовала в нас весьма ценное свойство - последнюю стойкость за правду перед лицом разверзшейся пропасти на краю мира.

И тут я поняла, что сегодняшний нигилизм в России в отношении Второй Мировой Войны проистекает во многом от того, что люди находятся в плену обветшавших слов и смыслов о ней. Им начинает казаться, что это значимость самого явления обессмыслилась и устарела. Но устарело не явление, а наша рефлексия. Мы должны перестать произносить пустые мантры и заново мысленно пройти этот путь и объяснить себе и своим детям (иначе их навсегда от нас отделит пропасть), почему для нас это не просто историческая деталь, которая вот-вот канет в исторической перспективе, а один из важных элементов нашей идентичности. Тех живых элементов общности, которая до сих пор делает нас народом.

Ольга Власова «Expert Online»



Комментарии

Нет комментариев



Добавить комментарий

Логин*:
Текст*:
Введите код*: CAPTCHA Image
 

Все комментарии, содержащие рекламу, пропагандирующие насилие, разврат, межнациональную рознь, содержащие антигосударственные призывы, а также комментарии написанные транслитом или на любом языке кроме русского будут удалены с сайта.
  
  
  
  
  
  
  




JKKB «Veče» (ЕОРК «Вече»)
Uzvaras iela 12, Jelgava, LV-3001, Latvija
тел./факс: +371 63029139,
моб.: +371 29694194
veche@inbox.lv
www.svoi.lv
© ЕОРК «Вече», 2007-2010